Пару недель назад мне довелось принять участие в фестивале немассовой культуры «Кухня», который провел в Томске фонд «Открытая Сибирь». В Новосибирске «Кухня» существует второй год в формате разговоров в баре «Труба» и публичных диспутов. За полтора сезона кто только ни выступал в разговорном жанре: политики, политологи, врачи, юристы, филологи и писатели. Томскую «Кухню» провели скорее по образцу книжного фестиваля, к организации которого в Новосибирске «Открытая Сибирь» тоже имела прямое отношение. Весь день в помещении томского кукольного театра «Скоморохи» в разных залах показывали документальное кино, обсуждали серьезные концепции культуры, читали стихи и просто разговаривали.

Аншлаг случился и на выступлении Максима Кронгауза. Ажиотаж был ничуть не меньше, чем на концерте современного акына Псоя Короленко, закрывавшем программу «Кухни». Стоит объяснить, что Максим Кронгауз — серьезный ученый, а никакой не шоумен, известный лингвист, профессор, директор Института лингвистики РГГУ. Читателям деловой прессы он должен быть известен: в 2006 году газета «Ведомости» печатала его колонки, посвященные «приключениям» современного русского языка. В конце прошлого года у Кронгауза вышла книга «Русский язык на грани нервного срыва», куда вошла большая часть опубликованного в газете. Собственно, выступление Максима Кронгауза и было презентацией книги.

Сотню экземпляров, привезенных автором из Москвы (купить этот лингвистический триллер за пределами столицы можно только через интернет-магазины), расхватали так же быстро, как в советское время сметали с прилавков любой дефицит. Во время выступления профессора стало ясно, насколько близко к сердцу интеллигентская аудитория принимает вопросы языкознания.

Книга «Русский язык на грани нервного срыва» — точный, хотя и немного шаржированный портрет нашего великого и могучего. Например, автор пишет о потрясении, которое пережил, увидев на рынке кумачовый плакат «Эксклюзивная баранина». Он вздрагивает от рекламы «элитных холодильников», удивляется смешению латиницы и кириллицы в заголовках, пытается одолеть новомодное слово «трендсеттер», углубляется в язык «падонков».

Читать заметки Кронгауза безумно интересно, особенно журналисту. Я то и дело ловил себя на том, что многие из слов и выражений, вызывающих у профессора Кронгауза сомнение, а то и возмущение, мне случалось использовать не моргнув глазом. В этом смысле книга, безусловно, полезна любому пишущему.

Интереснее всего позиция автора. Как лингвист он воспринимает все головокружительные трансформации и перипетии языка с позиции беспристрастного исследователя, хорошо понимающего, что ничего языку ни от интернет-сленга, ни от нашествия иноязычных слов не будет. Язык справляется. Это у эскимосов Аляски (пример из книги) он в коллапсе, потому что в связи с потеплением на Север двинулись такие животные, для которых в языке эскимосов просто нет слов. У русского языка слов хватает. Но эта позиция исследователя-наблюдателя совмещается с позицией, как говорит сам Максим Кронгауз, просвещенного обывателя, которого, грубо говоря, многие вещи коробят, а то и оскорбляют. И вот зазор между этими позициями и дает книге драйв, цепляющий читателя.

Понятно, что вопросы языка не могут никого оставить равнодушными. В языке понимают все. Не случайно во время выступления лингвиста то и дело завязывалась дискуссия, и к Кронгаузу обращались «как лингвист к лингвисту». Вроде как все его примеры относятся к порче речи, а язык наш все так же безупречен. На что Кронгауз резонно (не углубляясь в тонкости лингвистических теорий) отвечал, что не знает, как одно от другого отделить.

Из книги можно извлечь много чего серьезного. Например, понимание того, что меры по защите русского языка, периодически предлагаемые депутатами и правительством, бесполезны, если не вредны. Становится понятно, что не случайно первые колонки Кронгауз печатал в деловой газете — большую часть материала для книги дал отечественный бизнес.